Подтверждение, что Россией правит более или менее широкий круг знакомых премьер-министра — «питерский клан», — стало уже общим местом. «РР» исследовал этот вопрос с точки зрения социальных сетей федеральных чиновников, и можно сказать, что распространенное мнение подтвердилось. Наша правящая элита тесно связана длительной историей личных отношений. Почему эта система сложилась и какая эволюция — или, может быть, революция — ей предстоит?
Кто нами правит и как формируется современный российский правящий класс
Фото: Эксперт Online
В одном из интервью для книги «От первого лица. Разговоры с Владимиром Путиным», записанном в 2000 году, премьер сказал: «Есть еще такое понятие, как чувство локтя. Вот с Ивановым (Сергеем) такое чувство возникает. И с Николаем Патрушевым тоже, и с Димой Медведевым». Наше исследование показывает, что именно этим понятием, «чувством локтя», Владимир Путин руководствовался все последние 11 лет, формируя свою команду, а вместе с ней и российский правящий класс.
Традиционно бюрократия воспринимается как закрытая недоступная каста. Согласно опросам Левада-Центра этого года, 83% россиян считают, что элита печется только о своих интересах, не считаясь с нуждами людей. Мысль о том, что Россией правит замкнутая группа избранных с мигалками, в каком-то смысле довольно утешительна — ведь это означает, что с обычных граждан снимается ответственность за происходящее в стране. Выгодна идея элитарности и самим членам правящей группы — меньше вероятность того, что кто-то «снизу» будет покушаться на их полномочия.
В 2000 году в интервью «Комсомольской правде» Николай Патрушев, в то время глава ФСБ, поведал, что для него работники спецслужб — это современные дворяне. Тогда только самый ленивый политолог не прокомментировал это высказывание в том духе, что наследники КГБ хотят переродиться в новую аристократию. Но важное свойство аристократии как социальной группы — устойчивость: правила, по которым в нее попадают и по которым она воспроизводится, ясны как самим участникам, так и тем, кто остался вне ее. Устройство же современной российской элиты одновременно и проще, и запутанней. Чтобы понять его, стоит совершить экскурс в историю.
Убить Гарфилда
Летом 1881 года новоизбранный президент США Джеймс Гарфилд был убит Шарлем Гито, не вполне вменяемым адвокатом из Чикаго, участвовавшим незадолго до этого в избирательной кампании Гарфилда. Гито решился на убийство, будучи не в силах вынести, что после победы Гарфилда ему не досталось никакой должности в правительстве.
До этого убийства каждый новый президент сразу после победы на выборах начинал широкомасштабную раздачу правительственных постов всем, кому он был обязан своим успехом, — на американском политическом сленге это называется «дележ добычи» (spoils system). Шок от этого убийства привел к тому, что в 1883 году была проведена реформа административной службы, которая положила конец эпохе дележа добычи. Наем в ряды бюрократии стал происходить посредством строго формализованных процедур — через предъявление формальных требований и сдачу экзамена.
Конечно, сказать, что после этого политическая система США освободилась от клановости, значит погрешить против истины. Элита рекрутируется через несколько университетов и крупных корпораций. Пример многолетнего устойчивого клана продемонстрировали неоконы, давшие одного из самых неудачных в истории президентов — Джорджа Буша-младшего. Но все же у любого нового президента США потенциально есть достаточно широкий круг лиц, которым он может предложить посты в своей администрации.
Образно говоря, российский Гарфилд так никогда и не был убит — государственная система не получила достаточно сильного внешнего импульса, который бы мотивировал избавиться от системы распределения постов по принципу дележа добычи среди друзей победителя.
Советский патронаж
Замыкание в себе и кружке личных связей всегда было присуще советскому руководству. В недавно переведенной на русский язык книге о ранних советских элитах американский историк Джеральд Истер рассказывает, как основы будущего советского патронажа закладывались в начале 20-х — когда наиболее отличившиеся красные командиры получали в свое управление народные комиссариаты и раздавали должности членам своих «дружин».
С тоталитарной модернизацией вроде той, что пытался провести Сталин, такая система взаимозависимости элиты и верховного правителя не очень совместима. Сети личных связей, делая положение патрона незыблемым, одновременно связывают его в принятии существенных решений.
Большой террор 30-х годов отчасти был направлен на расчленение таких «групп поддержки», образовавшихся внутри партии и исполнительной власти. Главную роль в этом играли репрессивные органы — НКВД/КГБ. Это была такая «суверенная» оригинальная система сдержек и противовесов.
В итоге сталинская верхушка стала представлять собой тесно спаянную группировку, время от времени исторгавшую из себя тех или иных козлов отпущения. Однако эта группировка устоялась лишь после целого ряда крупных чисток.
В хрущевско-брежневские времена система сдержек и противовесов, основанная на репрессиях, перестала работать, и патронаж вернулся. Любители исторических параллелей легко могут узнать в нынешней практике найма своих друзей на руководящие посты давнюю традицию советского КГБ и КПСС: предпоследний глава КГБ СССР и гэкачепист Владимир Крючков познакомился с Юрием Андроповым в Венгрии, где работал третьим секретарем советского посольства во время восстания 1956 года. Спустя несколько лет Андропов пригласил его своим референтом в отдел ЦК КПСС по связям с компартиями. Проработав там восемь лет вместе, они ушли в КГБ — Андропов начальником, Крючков его помощником. Даже дачный кооператив «Озеро» имеет свой прототип, и опять в истории ГКЧП: основные участники путча (Бакланов, Болдин, Крючков) были соседями по дачам.
Российская клановость
Первые годы новейшей истории России породили совершенно иной тип формирования правящего класса. По сути, все правительства времен Ельцина были «сшиты» отраслевыми лоббистами. Именно они выбирали представителя своих интересов, который с большой долей вероятности и занимал пост в правительстве. Такими «представителями бизнеса» были Леонид Рейман, Владимир Потанин, Михаил Лесин. Пожалуй, последним членом правительства, попавшим в него по «квоте олигархов», был — в начале нулевых — Михаил Зурабов.
Именно поэтому в девяностые годы федеральной власти поневоле приходилось опираться на множество независимых центров силы — Кремль был слаб, злые языки говорили, что президент является лишь главой своей собственной администрации.
Осенью 2001 года в администрации президента можно было услышать, что наконец-то «мы почувствовали себя более или менее прочно». Это произошло после череды военных, законодательных и кадровых мер Путина, когда со стороны многим казалось, что так действуют люди, наделенные абсолютной властью. Но изнутри ситуация виделась совершенно иначе. Реально опасались, например, попыток диктата со стороны олигархов, предъявления ими прав на якобы своего президента, которого считали таковым с легкой руки Березовского, до сих пор пропагандирующего эту версию.
Американский социолог и историк Чарльз Тилли считает неизбежным шагом на пути к установлению в государстве демократии подавление центральным правительством независимых центров силы. Именно так он расценивал борьбу Путина с олигархами и независимостью губернаторов (региональные патронажно-клиентские сети являются классическими объектами подавления и разрушения при строительстве централизованного государства). Этим же посылом можно объяснить и изменения в правительстве. По сути, Путин уничтожал независимые от него центры власти. И когда встал вопрос, кем заменить изгнанных, выбор был сделан в пользу личного знакомства и личной преданности. Именно поэтому личная сеть Владимира Путина (включающая его друзей и знакомых на высших государственных постах) так выросла в 2011 году по сравнению с 2000-м.
При этом надо обратить внимание на один важный аспект. Считается, что, меняя властную элиту, Путин опирался на «корпорацию», а именно спецслужбы во главе с ФСБ, откуда и черпались новые кадры. Наше исследование опровергает это утверждение. Становится очевидным, что новый правящий класс подбирался исходя из принципа личного доверия. То есть недостаточно было быть чекистом — нужно было быть чекистом, знакомым с Путиным. К тому же чекистом было быть не обязательно. Главным и единственным критерием попадания во власть тогда было доверие президента. Как-то на встрече с журналистами Путин и сам обмолвился, что доверять может лишь тем людям, кого знает лично.
Тогда, в начале нулевых, формирование нового правящего класса на основе личного доверия и личной преданности, судя по всему, было единственной возможностью удержать государственную власть в стране. То есть сегодняшней элите приходится решать задачи, которые ее «аналоги» решали обычно двести, а чаще триста — четыреста лет назад, но в сильно изменившейся обстановке. Между тем, несмотря на значительное развитие политической теории со времен Гоббса, Локка и Монтескье, принципы организации новых государств не претерпели кардинальных изменений. Новые государства не терпят во главе себя коалиций. Власть должна прежде всего тесно консолидироваться.
Но то, что хорошо для одного исторического этапа, может быть плохо для другого. Консолидация власти, продолжавшаяся все последние 11 лет, достигла предела и, судя по всему, начинает тормозить развитие страны. Средний возраст региональной российской элиты уже выше, чем был в 80-е в СССР, а степень обновляемости кадров — ниже. Болезнь российской бюрократии сегодня в той же степени запущенности.
Вторая опасность: схема, применяемая на высшем уровне власти, копируется в каждом регионе и даже районе. Там выстраиваются похожие структуры — с начальником в центре и его друзьями вокруг. Бывший заместитель прокурора Московской области Станислав Буянский в интервью «Коммерсанту» недавно объяснял, почему их прокуратуру — по сути, на манер бандитских банд — звали «щелковскими»: «Игнатенко (в то время прокурор Московской области. — «РР») — выходец из прокуратуры города Щелково. И многие городские и районные прокуроры, а также руководители ключевых управлений прокуратуры Подмосковья — тоже выходцы из Щелкова». Эту сеть разрушили следователи. Буянский теперь главный свидетель по «игорному делу», которое грозит тюремным сроком чуть ли не десятку подмосковных прокуроров.
Два пути
Вопрос в том, куда этой клановости эволюционировать? В 2003 году исследователи из Высшей школы экономики Владимир Гимпельсон и Владимир Магун опросили полторы тысячи молодых чиновников с целью выяснить, как именно им достались их должности. 85% попали на госслужбу либо по личному знакомству, либо по рекомендации друзей или родственников тех, кто принимал их на работу. С тех пор ситуация если и изменилась, то, скорее всего, в сторону усиления принципа личных связей.
Клановая система у нас может либо продолжить укреплять свои позиции, либо эволюционирует в сторону веберовской рациональной бюрократии и коалиционной партийной политики. В первом случае финал печален. Шмуэль Айзенштадт, один из главных теоретиков патрон-клиентских отношений, утверждал, что развитие патронажа — болезнь, всегда сопровождающая империи перед их концом. В случае с СССР этот прогноз полностью оправдал себя. Джон Виллертон в своей вышедшей уже после распада Союза книге «Патронаж и политика в СССР» рассказывает, на какие основные кланы разбивалась советская элита: группы Брежнева, Андропова — Горбачева, Алиева и проч. В своих мемуарах первый секретарь Московского горкома Гришин рассказывает, как пришедший к власти Андропов планировал чистку предыдущего клана: «Надо что-то делать с кадровым засильем из Днепропетровска в Москве».
Таким образом, образовавшись как государство с большевистским кланом во главе и так и не преодолев до конца эту клановость, СССР оказался государством с недолгой историей. Это важный урок.
Нынешняя структура власти может успешно развиваться в одном из двух направлений. Первый вариант — путем кооптации в правительство максимально независимых и популярных политических фигур, сохраняющих — или готовых проявить — значительную долю лояльности к существующей элите. Пока таких фигур, сочетающих популярность с лояльностью, на политическом поле не видно. Дугой вариант — вовлечение во власть высокого класса профессионалов под те программы развития, которые уже во множестве декларированы, но слабо реализуются. Это должны быть действительно крупные фигуры уровня Королева, Келдыша или Завенягина — строителя Магнитки, будущего «Норникеля» и ядерного центра в Арзамасе-16 (сегодня Саров).
При сохранении сплоченности правящего клана новые и уже независимые фигуры могут придать серьезный импульс развитию государства. До того как оно начнет разваливаться из-за неизбежных внутренних противоречий.
Где нужно родиться, чтобы иметь наибольшие шансы стать министром? Москва и Центральный федеральный округ — неплохое, но, как ни странно, не самое лучшее место. Судя по составу правительства 2011 года, лучший федеральный округ — Северо-Западный, а самый подходящий город в этом смысле, естественно, Санкт-Петербург. Но данные карты позволяют сделать и более неожиданные выводы. Например, что среди министров 2000 года была аномально высока частота земляков с Дальнего Востока. Почему десять лет назад в правительстве были неплохо представлены столь дальние от центра регионы? И почему сейчас снижается доля федеральных чиновников из провинции, зато растет процент уроженцев двух столиц?
Сейчас мы наблюдаем окончательный распад СССР в части модели «захвата» провинциальных номенклатурных кадров. В советское время у выходцев с дальних окраин (за исключением, может быть, среднеазиатских и прибалтийских республик) шансов на хорошую карьеру в Москве было не меньше, чем у тех, кому повезло родиться в центре. Более того, считалось, что как раз москвичу хорошей карьеры не сделать — элиты опасались чрезмерной концентрации, которая могла возникнуть, в случае если место рождения и место «царствования» совпадут. Даже руководить Москвой москвичам доверяли не часто: из 19 градоначальников за все советское время в столице родились лишь двое. Особенно хорошо в Кремле была представлена Украина — сначала из-за Хрущева, затем из-за Брежнева и его мощного днепропетровского клана, который последние двадцать лет силен и на Украине.
Некоторые странные феномены — вроде избытка людей с Дальнего Востока в правительстве Касьянова — тоже можно объяснить советской инерцией. Тогда в федеральном центре было много выходцев из семей военных, которых в свое время направили служить на Дальний Восток и у которых там родились дети. Так, в федеральной элите оказался родившийся на Дальнем Востоке Борис Грызлов: его отец служил там после войны летчиком, но уже спустя четыре года после рождения Бори семья переехала в Ленинград, где маленький Грызлов ходил в одну школу вместе с Колей Патрушевым — на федеральном уровне это редкий пример реализовавшихся школьных, а не университетских или рабочих связей.
Что поменялось за десять лет? Существенней всего изменилась доля выходцев из Северо-Западного федерального округа (читай — Санкт-Петербурга): уже в 2000 году она в федеральном правительстве была вдвое выше, чем процент обитателей СЗФО в суммарном населении страны. А в 2011-м они представлены там в уже в четыре раза весомее, чем питерцы в населении России: доля питерцев в правительстве — 38%, выдающийся результат.
Советская логика общегосударственных (партийных) карьер к 2011 году оказалась полностью заменена консолидацией и усилением небольших групп номенклатуры, члены которых напрямую связаны через личные связи (землячество, учебу, службу).
А личные связи по определению сильно географически «перекошены»: если мы вербуем будущих соратников из числа тех, с кем учились (служили или работали), то и количество регионов, откуда они родом, будет весьма ограниченно.
Активное использование личных связей, друзей и знакомых всегда приводит к изоляции федерального правительства от региональной номенклатуры. Лишь ничтожная часть представителей федеральной элиты может похвастаться тем, что их карьера никак не связана с протекцией земляков. Это, в частности, тот же Александр Хлопонин, родившийся в семье дипломатов на Цейлоне или Герман Греф, родившийся в Казахстане, куда были высланы его родители-немцы. Нынешний глава Сбербанка закончил Омский госуниверситет, но для его карьеры важнее то, что впоследствии он перебрался в Санкт-Петербург.
Пример сверхмобильности в нашем правительстве — Сергей Шматко, родившийся в Ставрополе, учившийся в Свердловске и Марбурге, работавший во Франкфурте-на-Майне и только потом перебравшийся в Москву. В его взлете фактор землячества никакой роли не сыграл — он стал министром энергетики, выйдя из системы Росатома, то есть он ставленник сильного корпоративного лобби. Но это скорее исключение. Судя по составу правительства 2001 года, чтобы попасть в элиту, родиться надо в Москве или Петербурге.
Собственно, что плохого в такой регионализации правительства? Казалось бы, можно уже и привыкнуть к тому, что рожденному в Ставрополе или Владивостоке в Москве делать нечего. Возможно, люди из Петербурга и правда умеют управлять государством лучше других, впитав это знание из самого воздуха некогда имперской столицы. Беда лишь в том, что элиты наиболее «обделенных» регионов рано или поздно осознают безнадежность своих попыток попасть в центр. Их социальный лифт, добравшись до определенного этажа, буксует и отказывается поднимать их дальше, в то время как жители соседних домов-регионов имеют шанс забраться выше. Что делает в этой ситуации рациональный субъект? Начинает надстраивать свои собственные этажи.
В ставшей классической книге об истоках национализма «Воображаемые сообщества» английский ученый Бенедикт Андерсон описывал, как сепаратистские и националистические движения родились из острого чувства обделенности колониальных элит. Местные чиновники необъятных колоний Англии, Франции и Испании в Южной Америке и Юго-Восточной Азии понимали, что никогда, ни при каких обстоятельствах, как бы они ни были успешны, им не попасть на хорошие позиции в Лондон или Париж. И тогда у них появилась мотивация устроить свой «Лондон» прямо на месте.
Если федеральный центр не строит федеральной бюрократии, то неизбежно появляются и укрепляются местные бюрократии и кланы.
Cанкт-Петербургский госуниверситет — ключевой поставщик кадров для как нынешнего правительства, так и для правительства 2000 года. Причем за последние 10 лет доля выпускников СПбГУ там выросла в полтора раза — теперь почти каждый четвертый в Белом доме оттуда, а вообще питерские вузы закончила половина членов кабинета. Главный поставщик — юрфак СПбГУ. Две основные волны — однокурсники премьера (1975 года выпуска) и президента (1987 года выпуска).
Один-два университета, которые используются как лифт на верхние этажи власти, — обычная для многих стран практика. Наверное, наиболее яркий пример — это Институт политических исследований (Sciences Po) в Париже: его закончила почти вся французская элита. Ну нет другого пути формирования элиты и бюрократии в культуре современного типа, чем с помощью системы элитных вузов. Их может быть один, два, несколько, но нигде их не будет много. В советское время высшую бюрократию ковали в МГИМО, на некоторых факультетах МГУ, потом на Высших партийных курсах, но в целом доступ в нее был шире, чем на Западе.
В этом смысле «флагманская» роль СПбГУ не сильно отличалась бы от западной практики, если бы не одно важное обстоятельство: этот вуз «производит» не будущую элиту (об этом мы судить не можем), а нынешнюю и прошлую.
Глядя на списки вузов, из которых вышел наш федеральный истеблишмент, можно легко впасть в ошибку, которую ученые называют «Post hoc ergo propter hoc» («После значит вследствие»). Окончание Sciences Po во Франции или Йельского университета в США — это своего рода метка, сертификат, удостоверяющий, что носитель диплома этого вуза достоин управлять страной. Не только по причине блестящего образования (и науки) в этих вузах, но и благодаря клубной структуре, общей этике и принципам.
К питерскому университету это не относится: так много его выпускников оказалось во власти не из-за качества полученных знаний и вовсе не из-за какой-то системы закрытых клубов, а из-за того, что несколько его выпускников сумели пробиться наверх, а затем вытянуть туда своих однокашников. Доступ в номенклатуру у нас дают не блестящие знания, этика и братство питерского юрфака, а конкретные личные связи с конкретными его выпускниками.
Существенное уменьшение числа инженеров в правительстве с 2000 к 2011 году легко объяснимо: произошло заметное усиление экономического блока, представленного Алексеем Кудриным и его знакомыми. К тому же большинство «инженеров» в кабинетах последнего десятилетия на практике профильные знания никогда не применяли (как Владимир Якунин, получивший в питерском механическом институте специальность «инженер летательных аппаратов».
«Инженер» в СССР — то же, что сейчас «экономист» или «юрист», то есть обычное массовое высшее образование. У советского правительства был крен в сторону инженерных подходов — прямого управления планами, стройками и проектами. У постсоветского — в экономико-юридический формализм, то есть склонность к управлению не страной и ее хозяйством, а макропоказателями — и к постоянному писанию законов.
Перед вами две основные схемы нашего исследования, отражающие личные связи членов правительства 2000 и 2011 годов. Как их рассматривать и что нового можно узнать из них о структуре власти и управления в стране?
Схемы отражают аппаратный вес (влияние) членов правительства. Аппаратный вес, конечно, не единственный возможный источник власти и влияния. За пределами схемы остались политическая (публичная) власть, лоббистское (корпоративное) ставленничество, бюрократический (профессиональный) карьеризм. Однако процесс выстраивания путинской «вертикали власти» на протяжении десятилетия уменьшал значение всех факторов влияния, кроме аппаратного веса, что сразу бросается в глаза при сопоставлении двух схем. Большинство кадровых и даже политических процессов последних двадцати лет легко объясняется личными связями без привлечения других факторов. Например, интересно, что аппаратный вес у Дмитрия Медведева на схеме правительства 2000 года существенно выше, чем у Сергея Иванова, в прошлом альтернативного кандидата в президенты от правящей группы.
Аппаратный вес любого чиновника формируется из сочетания двух факторов. Во-первых, из тех связей, которые есть у бюрократа в верхах, — это влиятельность. Во-вторых, из своих людей, которых он сумел протолкнуть на нижних этажах и которые зависят от него и поэтому ему преданы, — это ресурс поддержки в случае конфликтов. Чем больше у чиновника связей обоих типов, тем сильнее он включен в существующую «ткань власти».
Чем больше количество связей — нитей, ведущих к конкретному человеку, — тем больше обозначающий его кружок. Но важно не только число связей, но и их исключительность. Ведь если, допустим, «доступ к телу» президента или к источнику бюджетных денег можно получить не только через министра А, но и через министра Б, то А лишается монопольного контроля, а значит, и его влияние становится меньше. Так, влиятельность главы Счетной палаты Сергея Степашина заметно снижается из-за того, что ключевые его связи в питерско-чекистской группе (в первую очередь Николай Патрушев, Виктор Иванов, Виктор Черкесов, Сергей Иванов) уменьшили свое влияние. И Степашин из центральных фигур теперь связан с одним Путиным.
Степень, в которой два человека в своих связях зависят от знакомства с третьим лицом, называется корявым словом «промежуточность». Она обозначает уровень влиятельности этого третьего лица.
В нашей схеме мы поместили самых «промежуточных», а значит, и обладающих наибольшим влиянием, в центр, а наименее влиятельных (тех, кто вообще не обладает личными связями) — на периферию.
За прошедшие десять с небольшим лет одно точно осталось неизменным: в центре круга находится Владимир Путин. И за это время его квадратик успел изрядно вырасти — именно премьер-министр связывает между собой людей, которые иначе не могли бы друг другу доверять. Он своего рода социальный брокер, посредник.
Что бросается в глаза при сравнении «карты связей» 2000 и 2011 годов? В правительстве нулевых было куда больше независимых центров влияния. Сейчас такой центр остался, по сути, только один: какую-то конкуренцию группе Путина составляет лишь группа Кудрина — Чубайса и прочих «реформаторов», связанных опытом семинаров 80-х в экономическом кружке при Институте социально-экономических проблем (ИСЭП), где сначала тайно, а потом и вслух тогда еще молодые экономисты обсуждали капиталистическое будущее России. Эта группа почти целиком имела и совместный опыт участия в гайдаровских реформах. Доверие и взаимная поддержка в ней оказались так сильны, что и сейчас «реформаторы» необычайно влиятельны, несмотря на крайне низкий уровень политической (демократической) поддержки, рост влияния других групп (чекисты) и постоянную и громкую критику финансово-экономической политики Кудрина со всех флангов.
Впрочем, группа Путина и группа Кудрина — Чубайса не конкурируют, эти кланы плотно переплетены между собой. В конце концов, почти все «реформаторы» в нынешнем правительстве связаны с Путиным либо лично, либо через одно рукопожатие. Пересекающийся опыт участников двух кланов — работа в Ленсовете в начале 90-х годов. Исторической правды ради следует напомнить, что именно группа Кудрина — Чубайса, попавшая во власть с правительством Гайдара, перетащила в Москву знакомых из Ленсовета, в том числе и самого Путина. Но по сей день важным фактором остается причастность к семинарам 80-х, а не только работа в Питере. Например, через этот же кружок проходит связь с крупным бизнесом, в частности Петром Авеном из Альфа-банка. Еще одна связь с «олигархическим капиталом» — Московский финансовый институт, выпускником которого являются Александр Хлопонин, а также его однокурсники и будущие владельцы группы «ОНЭКСИМ» — Прохоров, Шматович, Ушаков и другие. Но олигархи остаются за пределами нашей схемы.
В 2000 году во власти еще оставались немногие представители предыдущего поколения политиков, такие как Александр Волошин или Николай Аксененко. И при президенте Ельцине они были относительно самостоятельными политическими игроками — во многом потому, что с Ельциным их не связывало общее прошлое. Такими же фигурами они остались и в правительстве Путина. Но уже спустя год, в 2001-м, на Аксененко завели уголовное дело. А когда Ходорковский оказался в СИЗО, ушел из администрации президента и Александр Волошин. Независимые игроки покидали правительство все последнее десятилетие — вместе с олигархическим отраслевым лоббизмом и влиянием «семьи» Ельцина.
В 2000-м еще оставалось сравнительно самостоятельным Министерство внутренних дел. Его возглавлял Владимир Рушайло, весьма независимый игрок, не боявшийся в бытность начальником РУОПа бодаться с тогдашним главой МВД Анатолием Куликовым. Возглавивший атаку на Рушайло журналист Хинштейн даже косвенно признавал, что «мочат» Рушайло за чрезмерную независимость: «После Берии и Ежова не было в стране второго такого шефа полиции, как Рушайло: жесткого, властного, иезуитски беспредельного». Так что уже в марте 2001 года Рушайло заменили одноклассником шефа ФСБ Борисом Грызловым, а затем Рашидом Нургалиевым, с которым Николай Патрушев работал в начале 90-х в ФСБ Карелии.
Если посмотреть на позицию Дмитрия Медведева, то она за прошедшее десятилетие изменений почти не претерпела: он обладает большим аппаратным весом (его «промежуточность» сравнима с таковой у Нарышкина, Чубайса, Грефа, Зубкова, Патрушева), но существенно меньшим, чем у Кудрина и тем более у Путина. Показатель «промежуточности» Медведева в семь раз ниже, чем у премьера, чье влияние выросло за эти годы в полтора раза. Чтобы Дмитрий Медведев во второй раз мог выдвинуться на пост главы государства, его аппаратного веса недостаточно, нужно аккумулировать какие-то иные ресурсы, например политические.
Важно заметить, что уплотнение связей имеет свой предел, к которому существующая федеральная власть приблизилась. Максимальная теоретическая плотность сети связей достигается, когда каждый связан с каждым. Но практически уже сейчас плотность связей настолько велика, что ее дальнейшее увеличение почти невозможно: с 2000 года она в правительстве выросла почти вдвое. Людей, никак ни с кем не связанных, там становится с каждым годом все меньше — достаточно посмотреть на изолированные точки на наших графиках. Мы уже описали, как выпадали одиночки вроде Аксененко или Волошина, но этот процесс связан отнюдь не только с чисткой старой ельцинской «семьи». Построенная на личной лояльности система все десятилетие становилась все более нетерпимой к одиночкам. Это уже не вопрос личных решений премьера или других высоких чиновников, у любого нового человека аппаратный вес будет настолько ниже, чем у других, что его выживание окажется крайне проблематичным: при первом же конфликте его личными врагами станут практически все члены кабинета министров.
Естественно поэтому, что система теперь воспроизводит себя сама: не связанные общим прошлым ключевые министры заменяются знакомыми и верными людьми. На схеме видно, как министром обороны вместо одиночки Игоря Сергеева становится Анатолий Сердюков, знакомый с Путиным с питерских времен и зять Виктора Зубкова. Министерство по налогам и сборам в 2000-м возглавлял Геннадий Букаев, ни с кем в правительстве напрямую не связанный. Сейчас Федеральную налоговую службу возглавляет Михаил Мишустин, попавший на эту должность по рекомендации Германа Грефа.
Джоэль Мозес из Университета штата Айова изучает региональных номенклатурщиков уже лет тридцать. Он занимался этим еще задолго до распада СССР, а несколько лет назад решил сравнить положение дел тогда и сейчас. Выяснилось, что средний возраст региональной российской элиты и степень затруднений в обновлении кадров уже превысили позднесоветские показатели. С приходом к власти Владимира Путина в 1999 году федеральное правительство резко помолодело, началось оживление в управлении, реформы, но потом чиновничий корпус опять начал быстро взрослеть — элиты стали замыкаться в себе и терять способность впускать свежую кровь. В итоге мы получаем медленное старение элит, проще говоря застой.
В личную сеть Владимира Путина мы включили только тех, кто связан с ним непосредственно — вместе учился, работал, состоял в одном дачном кооперативе и т. д. За последние 11 лет в ней не произошло разительных изменений, но все же можно отметить две тенденции. Во-первых, меньше становится чужаков, мало связанных с другими членами сети, а не только с самим Путиным. Среди таких оттесненных из правящего клана, например, Михаил Лесин, лишившийся сначала министерского поста, а затем и должности советника президента, и Сергей Лебедев, отправленный с должности главы Службы внешней разведки в структуры Содружества независимых государств, что иначе как почетной пенсией назвать сложно.
Одновременно оттесняются на периферию реальной политики и люди, которые, наоборот, имеют много связей и благодаря этому формируют самостоятельные центры власти, могущие составить конкуренцию главному центру — собственно Владимиру Путину. Так, перестаравшись с набранным политическим и аппаратным весом, в разное время за это поплатились Сергей Иванов, Николай Патрушев, Виктор Черкесов. Такие люди не выходят из обоймы, но удаляются на периферию управления.
Последний был сначала разжалован с главы ФСКН до главы Федерального агентства по поставкам вооружения, военной, специальной техники и материальных средств — должности анекдотичной по сравнению с предыдущей, а затем и вовсе отправлен в отставку. Николая Патрушева «сослали» секретарем Совета безопасности — на должность, которая сегодня, в отличие от 90-х, стала совершенно номинальной.
Таким образом, аппаратный вес может работать в обе стороны: слишком маленький — это угроза выживанию в правительстве и слабая влиятельность, а слишком большой — угроза монолитности власти.
Подавляющее большинство нынешнего правящего класса так или иначе пересекались на прежних этапах своей жизни. На этих схемах — примеры пересечения жизненных путей разных политиков. Конечно, знать, кто с кем на самом деле дружит, невозможно. Поэтому нам приходилось использовать информацию о том, кто с кем учился или работал в своей доправительственной жизни, то есть до 2000 года.
Как правило, мы опирались на то, что в определенный момент два человека числились в одной и той же организации. Это не всегда адекватно отражает реальность: например, формально директор Ростехнологий Сергей Чемезов никогда не служил в КГБ, но при этом несколько лет подряд работал в Дрездене — как раз тогда, когда Путин возглавлял дрезденский Дом дружбы СССР — ГДР. Такие исключительные случаи мы тоже засчитываем.
Кое-где мы, возможно, допускаем определенные вольности: так, например, Дмитрий Козак учился на юрфаке СПбГУ на два курса старше Дмитрия Медведева, и нет никакой гарантии, что они уже там были знакомы. Но в целом из схем довольно четко вырисовывается механизм вытягивания «своих». Он состоит из двух частей. «Первый контакт», как говорят разведчики, как правило, происходит либо на работе (в случае с путинской группой это КГБ), либо в универси-тете (такой способ более популярен у представителей более позднего поколения — медведевских).
Затем те, кто поудачливей, пробиваются наверх и начинают подтягивать коллег. Так Чубайс вытаскивает знакомого ему по ИСЭПу Кудрина в Москву, в администрацию президента, Владимир Путин берет к себе в Ленсовет Медведева, с которым он познакомился, когда оба работали в СПбГУ, и он же, возглавив в 1998-м ФСБ, выдергивает в Москву Виктора Черкесова, делая его своим заместителем.
http://expert.ru/russian_reporter/2011/35/klanovost-polza-i-preodolenie/
